Из воспоминаний очевидца загадочных явлений в Слободе Липцах (Часть 2) - Истории из далёкой старины - Рассказы очевидцев - Наши записи (бесценный материал) - Вся правда о потусторонних мирах.
Из воспоминаний очевидца загадочных явлений в Слободе Липцах (Часть 2)
Продолжение, Часть 2
Вижу на раскатанном уже тесте слой золы, от которой еще не осела и стоит в воз¬духе легкая пыль. Никто из нас не заметил, откуда она была брошена, но можно было подумать, что сверху, так как она осела на руках и голове Дарьи Ивановны и Афимьи. — Ничего, другое тесто сделаем, а пирогов не оттягаешь! — шумел я и отправился с докладом на свою половину. Здесь мы порешили о происшествии заявить становому приставу, которого к вечеру ожидали в становую квартиру. К полудню стало тише. Вечером явился становой и несколько близких знакомых. Смущались, расспрашивали, осматривали печь и стали свидетелями влетания в кухню, из-за перегородки, ложки, куска дерева и т.п. Становой предложил в виде охраны и для наблюдения сделать наряд людей от волости, которые заняли бы пост в кухне; а в сенях и снаружи дома советовал капитану из своих нижних чинов установить наружный пост. В этом смысле и были посланы распоряжения. С утра следующего дня посты заняли свои места. В этот день я и Костя были побуже¬ны странным случаем. Прикосновение к голове и лицу чего-то холодного, падавшего сверху, разбудило нас. «Ты спишь, Костя?» — вскрикиваю я. — Что это холодное падает на голову? — так же громко переспрашивает он. Этот говор разбудил Дарью Ивановну, которая вошла к нам в приемную, вынула защепки из оконных болтов и вышла в кухню приказать Кораблеву, чтобы открывал наружные ставни, запиравшиеся болтами, проведенными внутрь дома. Таким способом обыкновенно будила нас мать по утрам. На этот раз ее упредил казус, о котором я упомянул. Когда ставни были открыты, мы оба были глубоко возмущены: в волосах, на подушке, на одеяле, у меня и у Кости был мокрый холодный песок. Пришлось раньше времени встать и чиститься. День прошел в приемах знакомых, в расспросах, 91 объяснениях. Бросало кое-что из кухонной посуды и наводило страх и смущение на мужиков, державших в кухне наблюдательный пост, но бросало реже. Обед нам готовила Афимья с Кораблевым у соседей, откуда и подавали, унося потом за собой посуду и все остальное, ножи, вилки и т. п. Служил вместо них Водопьянов, который с мужиками-сторожами занимал кухню. Последними в этот день приехали навестить нас одна из наших знакомых, барыня с сестрою, барышнею. Проводить их на место действия взялись я и Николай Прохорович. При уходе Дарья Ивановна шепнула мне взять со стола стеариновую свечку, так как в кухне недостаточно было светло. Пошли; я со свечою впереди, за мною гости, Николай Прохорович в арьергарде. В кухне были одни мужики. Осмотрели печь, осколки би¬той посуды, разбитые стекла в одном из окон. Барыни и мужики не робкого десятка — шутили, я не отставал. — Дарья Ивановна, — обратился я к гостям, — советовала взять с собою страстную свечу, чтобы оградить вас во время осмотра; но оказывается, что и стеариновая действует, как видите, все тихо. — Не дури! — с улыбкою, но укоризненно заметил мне Николай Прохорович. Барыни засмеялись и пошли из кухни, но уже в обратном порядке: я оставался в хвосте. Мужики стали усаживаться на лавках, у кадки с водой. Едва я занес ногу через порог и протянул левую руку к двери, чтобы взяться за край и притворить ее за собою, как почувствовал сильный удар в левую лопатку, вскрикнул от неожиданности и боли и пригнулся к порогу, которого не успел переступить. Николай Прохорович подхватил меня, шагнул в кухню, я за ним; барыни снова вернулись; снова осмотр без результатов. Мужики ничего не приметили; кроме них никого не было; порядочный кусок кирпича в глине лежал у порога, по-видимому взятого из печи... осмотрели, даже взвесили на руке и бросили в число прочих вещественных доказательств. На 7 января приглашено было духовенство отслужить молебен с прочтением «заклинательных молитв». Но при этом произошло совсем уже что-то невероятное. Молебен служили в кухне. Кроме трех священников с причтом, в кухне поместилось несколько прихожан, принесших святыню, нас четверо (Дарья Ивановна с Костей у перегородки, Николай Прохорович против просвета, ближе к устью печки, я — рядом, но ближе к углу), у дверей в сени сторожа, за порогом прислуга и другие прихожане. В это утро печь топилась для тепла, причем кипятилась в ведерном котле вода про случай. Печь была истоплена, и устье ее было заставлено чугунной заслонкой. Хотя с утра и в момент прихода духовенства все было тихо, но все были в напряженном состоянии; опасливо переглядываясь, как бы выжидая событий. События не заставили себя ждать; про¬изошло три случая скоро, один вслед за другим. Еще в начале молебна священнодействующий заметно вздрогнул и быстро обернулся в нашу сторону, в то же время раздался звон медного котелка со святою иорданскою во¬дою в руках причетника, стоявшего сзади близко к священнику. Причетник пугливо мотнул котелком в нашу сторону. Смотрим, опять булыжник. Очевидно, ударив священника в правое плечо и отразившись от него, он со звоном упал в котелок. Между священниками и причтом движение. Едва на¬чали «заклинания», раздался двойной стук с треском в углу, где висел образ; все глаза направляются туда — и мы видим: часть доски, на которой написан образ был (около половины его), отделяется и падает на стол, вслед за кирпичом, которым расщепило доску. Смятение общее и полное. Чтение прерывается на мгновение; священнодействующий берет упавший осколок иконы, благоговейно прислоняет его к церковному образу и опускается на колени... все, как один человек, следуют его примеру... между прихожан слышатся возгласы: «Господи, спаси! Господи, помилуй». Чтение молитв возобновляется, но голосом, сдавленным спазмою, в котором слышатся слезы. Еще не улеглось впечатление от случившегося, как появляется из печи котел с кипятком, направляясь из печи по воздуху между мной и Николаем Прохоровичем, и, двигаясь стремительно, он ударяется в бедро Николая Прохоровича с такой силой, что того отталкивает вправо, а сам котел, отскакивая в сторону, падает между причтом и прихожанами, пролив воду и наполнив переднюю часть кухни паром... Прихожане оторопели... Служение кончается торопливо, подымаются святыни, и священники с кропилом и святою водою спешат из кухни, а затем вовсе из дому, где происходят такие необычные сверхестествен-ные явления. Два дня после этого было тихо. Передохнув, на третий день мы уехали в Харьков и явились в пансион с опозданием, вынужденные объяснить инспектору истинную причину опоздания. Рассказ о необыкновенном случае в Липцах переходил от одного к другому, придавая мне и Косте Жандаку особый интерес в глазах не только товарищей, но и учителей. Это обстоятельство удручало Костю до болезненности, так что наконец он замолчал и любопытные стали обращаться исключительно ко мне. Недели через три Николай Прохорович уведомил нас о «финале событий». По отъезде нашем его убедили перейти на времен¬ную квартиру, оставив прежнюю под охраной и наблюдением сторожей и часовых, как было. Нуждаясь в отдыхе, он уступил. В народе в это время упорно держались два слуха: один «Це ему пороблено, наслано», «це ему той арештант, що похвалявся!» и другой: «То загублена душа, умерша без покаяния, покою не находит». Намек на давнишний уже слух о том, что выселившийся дворник, продавший обществу избу с планом для постройки этапному квартиры, зарезал двух монашек, зашедших к нему на ночлег, и скрыл их в подвале. Стали выжидать, что будет дальше. Было ли это личное преследование, касающееся капитана Жан-дака, или же явления эти были принадлежностью данного места? Необходимо было, в виду этих соображений, сделать опыт и наблюсти. Прошло восемь дней. Все было тихо и на временной и на оставленной квартирах. Николай Прохорович ободряется, переходит обратно, снова служат молебен. Еще два дня тихо, только ночью ясно слышали скорбный человеческий стон на кухне, что было удостоверено и свидетельскими показаниями прислуги и сторожей во время следствия. Затем явления возобновились с большею силой, чем прежде: бросанье, битье стекол в окнах, которые поэтому пришлось и с улицы забить ставнями; опрокидывание посуды с зимними запасами в погребе и т. п. Наконец, несмотря на охрану и бдительность, 23 января загорелась крыша (с чердака) и сгорела вместе с потолком: отстояли одни стены. Капитану Жандаку отвели другую квартиру и в том же порядке, крайний дом на околице, против опустевшей избы крестьянина Саламахи. Святую и половину летней вакансии 1853 г. прожили мы благополучно, уверенные, что с переменою места окончилась жизнь, полная тревог, волнений и опасности. Но не тут-то было. В середине вакансии, ровно через полгода со дня пожара, 23 июля, во флигеле и в кухне снова обнаружились прежние явления и того же характера. Во флигеле разбрасывались подушки, из которых был выпущен пух, разрывались учебники; в кухне учинялось то же разрушение печи со следами когтей, началось перелетание кухонной утвари и других предметов из комнаты Афимьи через дверь из-за пе¬регородки в кухню, как и в прежней квартире. Василия Кораблева с 11 июля 1853 года заменил новый денщик Мартын Кудерка. Не могу не отметить совпадения (может быть совершенно случайного) двух обстоятельств: явки 22 июля Василия Кораблева в Липцы к капитану Жандаку за своими вещами с возобновлением явлений в новой квартире 23 июля. С первого же дня возобновления явлений, с 23 июля, становой пристав, извещенный о происшествии, установил, по соглашению с капитаном Жандаком, те же меры предосторожности: — в кухне сторожей от волости и снаружи дома — часовых от команды. В самый день своего прибытия сторожа были смущены опрокинувшеюся на глазах у них кадкою с водой, стоявшею в углу у дверей; брошенным в их сторону топором и другими случаями летающих предметов. Отмечаю здесь обстоятельно, как и отмечал в январских явлениях 1853 года, те лишь факты, которых я был очевидцем, касаясь остальных вскользь, поскольку они нужны для ясности моего рассказа. В этом отношении я сделал лишь одно отступление — для рассказа капитана Жандака о явлениях в январе 1852 года, но это потому, что рассказ его отличается обстоятельностью наблюдения и, ручаюсь, безусловно правдив. Я верил и верю ему, как если бы все это я видел своими глазами. Ввиду того, что капитан Жандак (не желая подвергать нас, гимназистов, порядкам «вызова и дачи свидетельских показаний»), в донесениях своих о происшествии по возможности обходил те случаи, которые пришлось бы впоследствии подтверждать мне или его сыну, то мои «воспоминания» являются как бы дополнениемтого материала, который был собран следователем по делу «о явлениях в слободе Липцах» в 1853 году. Те четыре случая, о которых я хочу сказать, однородны со случаем второго периода январских явлений (когда мне был нанесен в лопатку удар кирпичом) и характеризуются одною общею чертою: связью их с мыслями человека, которая резко обнаруживается в них. Стоит поглумиться, высказать какое-либо опасение, хотя бы шутя, или только подумать о чем-либо, и вам ответ готов! Это была своего рода игра «в загадки» — опасная игра. , Первый случай. Стоя на коленях во время утренней молитвы перед божницею, когда Костя еще не просыпался, а старики в спальне одевались, я обратил внимание на лежащие на подоконнике раскрытые ножницы и подумал: «Ну как они да вонзятся мне в шею, как нож Кораблеву» (во второй период явлений, вечером, когда в присутствии станового пристава изыскивались меры предосторожности, случилось ранение денщика Кораблева). Мыли они с Афимьей посуду и ножи, складывая все это на стол, куда положен был вместе с вилками и ножами большой хлебный остроконечный нож. Когда они, склоняясь над лоханью, оканчивали мытье, Кораблев почувствовал в затылке острую боль и легкий укол в спину. Вскрикивает, разгибаются оба. Афимья видит на шее Кораблева кровь и начинает кричать. Сбежались с господской половины: у Кораблева оказалась легкая рана на шее, у правого уха. Кроме Кораблева и Афимьи в кухне никого не было и, прежде чем положить поклон, я невольно всякий раз перед этим взглядывал вправо, в сторону окна, где лежали ножницы. Прошла минута-две, кладу поклон, другой, и ощущаю прикосновение к волосам, к темени чего-то холодного... что-то звякнуло... быстро вскидываю голову и оторопел: в половице торчат ножницы на острие своей половины. Зову Дарью Ивановну, не поднимаясь с коленей. Входят оба, Дарья Ивановна и Николай Прохорович, и оба побледнели, когда взглянули на меня по направлению моей руки, быстро сообразив, в чем дело. Он тяжело вздыхает, она начинает креститься и шепчет молитву. Второй случай. Сидим за чаем и я рассказываю подробности происшедшего. Подсаживается и Костя, только что вымывший руки после поражения головы и поставивший флакон с макассарским маслом в мою шкатулку тут же на столике в углу. — Замок испорчен? — спрашивает он...— не запирается... как бы масло не украли,— прибавил он. — Да, испорчен, но чтобы обеспечить тебя насчет макассара, шкатулку мы спрячем подальше. Куда бы ее? — раздумываю я. — Поставь в буфете, за нижнюю дверку; туда кроме меня никто не ходит,— заметила Дарья Ивановна. Я встал и у всех на глазах перенес шкатулку в шкаф. Летом мы пили чай и обедали в комнате стариков. Часа через два явился кто-то из любопытных. Едва обменялись приветствиями, открывается дверь и часовой докладывает: — Ваше благородие, бросило пузырек в дверь, и дух пошел! Все мы трое переглянулись. Николай Прохорович выходит, а за ним и мы с гостем. В дверях на нашу половину торчит склянка от флакона, и от нее тянется полосою макассарское масло... К шкатулке — шкаф закрыт, шкатулка также на своем месте как поставлена. Третий случай. За вечерним чаем пробовали свежее утром сваренное Дарьей Ивановной варенье. Переложив его в банку и подавая ее мне, она просит поставить банку в печку подальше, где холоднее. — А чтобы оно не пошло вслед за макассаром, смотрите, я затворяю дверку и задвижку закладываю на крючок, — подмиги¬ваю я в сторону Кости, который очень был огорчен утратою масла. — Ну-у! Еще чего-нибудь накаркаешь, — хихикая, отозвался Николай Прохорович. Вечером, за нашими спинами раздается стук и грохот по полу. Глянули — банка с вареньем, накренясь в сторону, быстро вращается кубарем. Выскакиваю из-за стола и схватываю банку руками, затем, подавая ее Дарье Ивановне, я в успокоение ее начинаю осенять банку крестным знамением... — Не раз говорил тебе, не балагань! — укоризненно заметил мне Николай Прохорович. Взглянули на печку, дверка открыта, но все остальное на своем месте. Четвертый случай. На другой день пошли мы с Дарьей Ивановной в погреб за провизией. Уходя оттуда она останавливается и пересчитывает кочаны свежей капусты, присланные ей кем-то из соседей в подарок, как редкость по тому времени. В присутствии кого-то из посторонних, — пришлось к слову, — я и пошутил, что Дарья Ивановна более опасается за свою свежую капусту, чем мы за макассарское масло, ибо держит ее за двумя замками. Спустя некоторое время стук в дверь, вслед за этим доклад часового: «Ваше благородие, капустою бросило!» Все мы обращаем глаза в сторону Дарьи Ивановны; она вспыхнула и потупилась... — Это не наша! — выручаю я ее — это нам в награду, что верно бережем свою! — Дарья Ивановна демонстративно полезла в карман за ключами и подает их Николаю Прохоровичу. Ждем, заинтересованные результатом проверки. — Сколько было? — спрашивает он, входя к нам. — Пять,— ответила Дарья Ивановна уверенно. — Четыре,— серьезно отрезал Николай Прохорович и все мы растерянно глядим друг на друга. На третий день, 25 июля, утром раздает¬ся голос часового: «Крыша загорелась снаружи!» Скоро сбежались свои и соседи и затушили. Но около пяти часов пополудни, когда ветер усилился и повернул на слободу, снова раздается тревога: «Пожар!» Сразу загорелась на доме вся крыша, от нее примыкающий к дому сарай, отсюда бросило на противоположный, и в несколько минут все подворье было в пламени... и сгорело все дотла. Сгорело при этом и несколько соседних подворий и домов. В ночь прибыл исправник, и на другой же день начато следствие о пожаре и о «явлениях в квартире капитана Жандака». Итак: 1. «Явления» в квартире капитана Жандака сразу признаются сверхестествен-ными и обнаруживаются трижды: в январе 1852 г., потом почти через год — с 4 по 5 января 1853 г. и ровно через полгода — 23 июля 1853 г. и говоря вообще — при наличности в доме одних и тех же членов семьи и того же состава прислуги, кроме 1-го периода «явлений», когда я с Костей был в гимназии, и 3-го периода — когда новый денщик Кудерка (с 11 июля 1853 г.) заменил прежнего Василия Кораблева, который од¬нако же приезжал в Липцы к полудню 22 июля и в тот же день являлся на квартиру капитана за своими вещами. 2. В «явлениях», с первого до последнего, резко обнаруживается враждебность и дух разрушения. Наносятся ушибы, даже поранения (в доме были ушиблены: кто в руку; кто в бедро, а кто в лопатку; только Константин Жандак и Афимья по счастливой случайности были забыты и не тронуты вовсе), бьется домашняя утварь и, наконец, двумя пожарами истребляются две квартиры и почти все имущество «опального» капитана Жандака. 3. «Явления» не могут быть приурочены к месту, так как, обнаружившись в одной квартире, с истреблением ее они возобновляются в другой, куда переходит капитан Жандак. Но ни в двух временных квартирах (в промежутке между пожарами), ни в его собственном доме, который отделяется от квартиры № 2 одним лишь пустопорожним планом, они не преследуют его. Мало того, в самой квартире № 2, в которой первоначально обнаружились «явления», и которую потом отстроили и отвели под квартиру станового пристава 2 стана Харьковского уезда, спокойствие хозяев ни разу не было нарушено. Остается разве предположить, что «явления» были ограничены известным периодом времени, так как ни в условиях жизни капитана Жандака, ни в составе его семьи и прислуги (за исключением замены денщика Кораблева Кудеркою) никаких изменений и перемен не произошло. Я по-прежнему проводил вакантное время в доме капитана Жандака до декабря 1859 года, когда за окончанием университета расстался с ними, да и затем по переписке, длившейся до 1865 года, я знаю, что у них в доме и у соседей было все тихо и благополучно.
Во всем мире, у всех народов, во все времена были, есть и будут великие тайны, которые старается познать человек. Обратимся к историям из старины глубокой загадочным, непостижимым...
