Еще в раннем детстве моем приходилось мне слышать жуткие рассказы о страшных проявлениях власти силы нечистой над людьми, поработившими волю свою служению греху и дьяволу. Память моя еще и до дней моих, склоняющихся теперь к своему закату, хранит в тайниках своих воспоминания тех впечатлений, которые отразились в ней под влиянием моей старушки-няни и тех Божьих старушек, для которых еще так сравнительно недавно были открыты двери "девичьих" и даже "детских" старинных русских, дворянских домов, не порывавших тогда своей вековечной связи с многомиллионной серой толпой простолюдина, с его простой, безхитростной детской верой. Какие только тайны мира невидимого не были открыты этой вере, чего только не было из того, потустороннего, мира доступно зрению этих "младенцев"!... Кто из нас, православных русских людей, какого бы он ни был звания или состояния, не ознакомился в годы зарождающегося сознания с тем таинственным, полным чудес и вместе страшным невидимым миром, где действовали и работали на погибель православной души силы нечистые? Кто не помнит всех этих, олицетворенных верою, а по мудрости века сего – фантазией, русского простолюдина "леших", "водяных", "домовых" и их приспешников и рабов из рода людского – "колдунов", "ведьм" и всей им подобной нечистой собратьи? Чье детское сердечишко не трепетало в вечернем сумраке сгущающейся осенней или зимней ночи, озаренной трепетным сиянием одинокой лампады, от этих страшных историй?... И как оно им верило! Как билось оно от жуткого волнения – разорваться, казалось, могло бы оно, если бы не спокойная и торжествующая уверенность старушки-няни, что питомцу ее и слушателю нечего бояться, так как доступ к нему силы вражьей прегражден и его Ангелом-Хранителем, и его детски-чистой душой, и ее молитвами, и, наконец, всей той неисчислимой благодатью, которой в виде – Крещенской святой воды, Афонского ладонцу, святого маслица от мощей Божьих Угодников и всякой другой святыни – была полна ее божничка, мерцающая огоньком неугасимой лампады. Да и могло ли детское сердце, чуткое ко всякой правде, не верить этим рассказам, когда и сама няня и другие ее собеседницы и рассказщицы в них были уверены еще больше своего маленького слушателя, а некоторые из них даже и сами бывали на полусмерть перепуганными свидетельницами того, о чем повествовали?
